Актер Иван Жвакин проснулся по‑настоящему узнаваемым после сериала «Молодежка», где сыграл одну из ключевых ролей. В этом сезоне к армии его поклонников добавилась совершенно новая аудитория — любители фигурного катания. Ивана позвали в «Ледниковый период» и поставили в пару с олимпийской медалисткой Александрой Трусовой.
О том, как человек из хоккейной «Молодежки» оказался в мире твиззлов и поддержек, о характере Трусовой, критике Татьяны Тарасовой и вечной теме «Спартака» — в откровенном разговоре с Иваном.
***
— Как вообще оказался в «Ледниковом периоде»?
— Давно засматривался на подобные проекты и думал: «Вот бы однажды попытаться». В какой‑то момент агент сообщил, что идет набор, и предложил: «Хочешь — пробуем». При этом кастинг стартовал с опозданием: обычно всех собирают в сентябре, снимают ближе к Новому году, а в этот раз сроки сжались, нас формировали уже в декабре.
До старта съемок оставалось около месяца. А мой уровень владения коньками в фигурном формате был, честно говоря, нулевой. Я и представить не мог, что когда‑нибудь выйду на лед не в хоккейной форме, а под музыку, с шагами, дорожками, поддержками. Хоккей и фигурка — это не просто разные виды спорта, это как два разных космоса.
— Насколько шокировала сама специфика фигурного катания?
— По ощущениям, фигурное катание придумали инопланетяне. Человек по природе не должен вот так нестись по льду на тонких лезвиях и еще умудряться делать прыжки, вращения, поддерживать партнера. Это все противоестественно для обычного хомо сапиенс. Но именно в этом и кайф — ты постоянно выходишь за пределы привычного.
— Что ты знал об Александре Трусовой до приглашения в проект?
— Честно — Олимпийские игры до этого не отслеживал, но фамилию слышал. Понимал, что речь о звезде. Когда мне сказали, что в пару ко мне ставят серебряную призерку Олимпиады, внутри одновременно вспыхнула дикая гордость и такой же дикий мандраж. Трусова — это уже часть спортивной истории страны, ее имя знают даже далекие от фигурки люди.
Был момент сомнений: потяну ли, не подведу ли? Но, скажем так, «заднюю» мне никто включить не дал, да и самому было бы стыдно сбежать с такой возможности.
— Ты заранее представлял, какой она будет в работе — жесткая, мягкая?
— Вообще ничего не ожидал и не строил картинок. Просто пришел на лед с мыслью: «Работать». Познакомились мы довольно спокойно, даже по‑домашнему. Она увидела, как я катаюсь… и, думаю, многое сразу про меня поняла, ха‑ха.
— Первая ее реакция?
— Она ничего особо не сказала — просто посмотрела, хмыкнула и ушла по своим делам. Я параллельно начал заниматься с тренером индивидуально, отрабатывать технику, базу, стойку, чувство льда. Целый месяц — только персональные тренировки, а уже потом мы с Сашей стали собирать номера вместе.
При этом не стоит забывать: она — серебряная призерка Олимпиады, человек, воспитанный в среде дикой конкуренции. Там без характера, без внутреннего стержня не выживают.
— Как бы ты описал Трусову как партнера?
— Она очень требовательная к себе и к другим, дисциплинированная до крайности. Если есть задача — она должна быть выполнена. Мне, как человеку со стороны, это только помогало. Я слушался все ее замечания, все указания, потому что понимал: передо мной спортсменка мирового уровня, и это бесценный опыт.
— Что из ее советов стало самым важным для тебя?
— Простой, но ключевой: «Расслабься и получай удовольствие». Парадокс в том, что именно это мне давалось тяжелее всего. Ощущал себя белой вороной: вокруг — люди, которые с детства катаются, а я должен за какие‑то недели выдать приличный результат на глазах у всей страны. Расслабиться в таких условиях очень непросто.
— Ты делился с ней своими переживаниями, страхами?
— Мы, по правде, не вели долгих душевных разговоров. Общались в основном во время тренировок: «сюда поедем», «тут рука», «здесь поворот». Саша недавно стала мамой, ребенку всего полгода, совсем кроха. Она приезжала — отрабатывала — и сразу уезжала домой, к малышу. Абсолютно нормально к этому относился: семья и ребенок — это важнее любых шоу.
— Но в своем канале ты довольно жестко высказался о том, что Саша якобы мало тренируется.
— Я даже не предполагал, что отдельную фразу так выдернут из контекста и начнут раздувать. Я общался со своей аудиторией, делился эмоциями, переживаниями за номер, за результат. Желтая пресса подхватила и подала это как упрек в ее адрес. Если бы знал, какой хейт это вызовет, конечно, сформулировал бы иначе или промолчал.
— Тем не менее посыл звучал резковато. Почему вообще решил это озвучить?
— Потому что волновался за нашу пару и за то, как будем выглядеть на льду. Мне хотелось, чтобы мы показывали высокий уровень — насколько это вообще возможно для человека, который только пришел в фигурку. Ну и, если честно, чтобы все закончили сезон без травм, живыми и более‑менее целыми. Где‑то эмоции выплеснулись слишком напрямую.
— Как Саша отреагировала на эти слова?
— Мы с ней сразу поговорили. Я объяснил, что имел в виду не какие‑то претензии, а исключительно рабочие переживания. Она отнеслась к этому спокойно, поняла. Вокруг нее постоянно повышенное внимание, она живет под микроскопом: каждое слово, каждый шаг обсуждается. Для нее это привычная среда, а для меня — нет.
— Желание Трусовой вернуться в большой спорт мешало работе в шоу?
— Наоборот, мне казалось, что ее спортивные амбиции нас только подстегивали. Мы очень осторожно вводили новые элементы, сначала пробовали их с тренером, без меня, потом уже подключался я. У каждого свои пропорции тела, свой вес, центр тяжести — партнеру нужно к этому привыкнуть, прочувствовать.
При этом условие моего участия в проекте было предельно жесткое: «Ошибаться нельзя». Я должен был выезжать и делать все четко, насколько это возможно. Так и прожил восемь номеров: первый — пробный, «запускательный», а дальше уже шел по накатанной.
— Что творилось в голове перед самым первым выходом на лед?
— Дикий мандраж. В голове крутились одни вопросы: «Как это все вообще происходит?», «С чего начать?», «Что, если упаду?». И надо помнить: на самом деле мы работали сразу над двумя номерами, просто зритель видит их по одному в неделю.
— Как это выглядело организационно?
— Передача выходит раз в неделю, но съемочные дни плотные: за раз могут отснять несколько выпусков. В первый выезд мне повезло — участвовал только в одном номере. А дальше схема была другая: два, потом снова два, а под конец — сразу три. Последний заход был особенно тяжелым: три дня подряд — интенсивные съемки, почти без пауз.
— О каких «разных мыслях» в этот период ты говорил?
— В какой‑то момент начались проблемы с дыханием. Фигура — это жуткое кардио, постоянное движение, причем на скорости. Организаторы делали упор на динамику, на поддержки, на быстрые связки. Я привык к хоккейной нагрузке, но здесь другие мышцы, другая работа корпуса, все по‑другому.
Еще забавный момент — постоянная езда на одной ноге. Для фигуристов это норма, а для меня сначала был шок: ну как так — катиться и держать баланс, когда опираешься практически на иголку?
— На какой ноге было привычнее?
— Приходилось использовать обе, выбора не было. Но если честно — «любимым» поворотом для меня оказался левый. Налево закручивал легко и с удовольствием, направо — уже с усилием, там все время хотелось подсмотреть, подсогнуть колено. Мы это старались аккуратно прятать в хореографии.
С каждым номером становилось чуть проще. Появлялось ощущение льда, тела, доверия к партнеру. Мы в итоге сделали такие программы, о которых я в начале даже мечтать не мог.
— Например, поддержки?
— Поддержки — это вообще отдельный мир. Когда ты смотришь их по телевизору, кажется: «Ну поднял девушку над головой, подержал и опустил». На деле — колоссальная ответственность. Ты держишь на руках не просто партнершу, а, в случае с Сашей, олимпийскую медалистку, достояние России. В голове постоянно одна мысль: «Только бы не уронить».
Каждая поддержка — это точнейшая геометрия: куда пойдет вес, как разложить руки, куда направить взгляд, чтобы не потерять ориентацию. Мы долго отрабатывали их «на земле», потом на льду с подстраховкой. Когда впервые получилось сделать поддержку в скорости и под музыку — это был почти катарсис.
— В сети активно обсуждали комментарии Татьяны Тарасовой. Как ты сам воспринимал ее критику?
— Сначала — как удар в грудь. Ты выходишь с номером, буквально дышишь им, а потом слышишь: «Вот это не то, это недоработано, здесь слабовато». Но постепенно пришло понимание: это Тарасова. Ее задача — говорить честно и профессионально, а не гладить по голове участников шоу.
Я для себя решил относиться к ее словам как к мастер‑классу. Если человек такого уровня тратит на тебя внимание и разбирает, что не так — это подарок. Да, больно, да, иногда хочется оправдаться, но в итоге ты растешь. Несколько раз мы с тренером пересматривали ее комментарии и по ним точечно дорабатывали элементы.
— Был момент, когда хотелось ответить или поспорить?
— Внутри — да. Когда вкладываешься по полной, тяжело слышать, что «не дотянул». Но публично спорить с человеком, который посвятил фигурному катанию всю жизнь, бессмысленно и неправильно. Лучше в тишине катка сделать еще десяток повторов, чем устраивать дискуссию.
Вообще, критика в фигурном катании очень отличается от той, что я привык слышать на съемочной площадке. В кино часто говорят: «Супер, все отлично», даже если есть вопросы. А здесь — честно, иногда жестко, но по делу.
— Давай про «Спартак». Ты же не раз говорил, что симпатизируешь этой команде.
— Да, «Спартак» для меня — отдельная история. С детства был какой‑то особый интерес к этому клубу: харизма, характер, вот эта «народность». Мне близка идея, что команда может быть больше, чем просто набор игроков, что это — эмоция, символ.
— Фанатишь активно — с походами на стадион, кричалками?
— Я не тот человек, который на каждом матче в фан‑секторе, но слежу за результатами, смотрю ключевые игры. Иногда получается выбраться на стадион — и это всегда отдельный праздник. Атмосфера «Спартака» очень живая, там чувствуешь себя частью общего пульса.
— У тебя нет ощущения, что участие в шоу, съемки, футбол, хоккей — все это в сумме дает перенагрузку?
— Наоборот, мне кажется, что это разные стороны одной жизни. Футбол, хоккей — это способ выдохнуть, сменить картинку. «Ледниковый период» — колоссальный профессиональный опыт и физический челлендж. Актерская карьера — основа. Все вместе держит меня в тонусе.
— Как участие в «Ледниковом» сказалось на тебе как на актере?
— Я стал намного внимательнее к телу и к пластике. Фигурное катание требует точности в каждом движении, в повороте головы, в линии руки. Это все потом переносится и в работу перед камерой. Появилось понимание, как соединять эмоциональное состояние с конкретным физическим рисунком.
К тому же, преодолев такой страх сцены (а лед под прицелом камер — это тоже сцена), начинаешь спокойнее относиться к любым съемочным вызовам. После того, как ты выдержал поддержу под громкую музыку и под взглядами всей страны, крупный план в кино уже не кажется чем‑то страшным.
— Общение с фигуристами поменяло твое отношение к спорту?
— Очень. До проекта я, как многие, думал: «Ну да, красиво катаются, крутятся, падают иногда». Сейчас понимаю, какой адский труд стоит за каждой «красотой». У них тренировки по несколько часов в день, постоянные нагрузки, контроль веса, борьба с травмами.
Увидев это изнутри, начинаешь гораздо больше уважать спортсменов. И, честно, следить за фигурным катанием теперь буду уже не как случайный зритель, а как человек, которому довелось немного прикоснуться к этому миру.
— Если позовут в «Ледниковый период» еще раз — согласишься?
— Думаю, да. Но уже с другим настроем: сейчас я хотя бы примерно представляю, что меня ждет. Было бы интересно вернуться, уже имея базу, попробовать более сложные элементы, больше работать над актерской частью номера, а не только над тем, чтобы выжить и не упасть.
— Что бы ты сказал тем, кто боится пробовать что‑то новое — будь то спорт, профессия, хобби?
— Страх — нормальная реакция. Мне было страшно заходить на лед вместе с Александрой Трусовой не меньше, чем кому‑то страшно прийти первый раз в спортзал. Но за этим страхом зачастую прячется лучший опыт в жизни. Если есть шанс — нужно хотя бы попытаться.
Максимум, что может случиться, — вы поймете, что это не ваше. Но если не попробуете, всю жизнь будете думать: «А вдруг получилось бы?». Мне кажется, это чувство хуже любого падения на лед.